Обмен учебными материалами


Издание второе, дополненное 3 страница



— подлиннейпше слова Христа. Ред,

4. Почему такой *1Словек, как Лафатер, не прибегает к этому объяснению и предпочитает оставить противоречие? Наконец, по­чему сам Неандер, который даже более учен, чем Штраус, говорйт, что это -— неразрешимое противоречие, виновником которого явля­ется автор греческой обработки еврейского Матфея?

Далее, ты не отделаешься так легко от прочих моих сомнений, которые ты называешь «жалким буквоедством». Под вдохновением слова в Вуннертале понимают то, что бог вложил особый глубокий смысл даже в каждое слово; я это достаточно часто слышал с цер­ковного амвона. Я охотно верю тому, что Хенгстенберг не разделя­ет этого взгляда, ибо из «Kirchen-Zeitung» видно, что у него вообще нет ясных взглядов: он соглашается с каким-нибудь орто>доксом в том, что вслед за тем он вменяет в преступление какому-нибудь рационалисту. Но как далеко простирается вдох­новение библии? Конечно, не настолько далеко, чтобы один мог заставить Христа сказать: «Сие есть кровь моя», а другой: «Сие есть Новый завет в моей крови». Почему же бог, который ведь должен был предвидеть спор между лютеранами и реформа­тами, не предупредил этого злополучного спора столь ничтожным вмешательством? Если допускать вдохновение, то одно из двух: или бог сделал это умышленно, чтобы вызвать спор, но этого я возвести на бога не могу, или бог не заметил этого, но и это мне­ние было бы равным образом недопустимо. Нельзя также утверж­дать, чтобы этот спор породил что-нибудь хорошее, а допустить, чтобы он, вызвав трехсотлетний раскол христианской церкви, по­родил что-нибудь хорошее в будущем,— допустить это опять-таки нет никаких оснований и в этом нет никакой вероятности. Меж­ду тем как раз это место о тайной вечере важно. И если здесь имеется какое-нибудь противоречие, то вся вера в библию идет прахом.

Я тебе только скажу напрямик: теперь я пришел к тому, что божественным можно считать лишь то учение, которое может вы­держать критику разума. Кто дает нам право слепо верить биб­лии? Только авторитет тех, кто поступал так до нас. Да, коран бо­лее органичный продукт, чем библия, ибо он требует воры в свое цельное, последовательно развивающееся содержание. Библия жо состоит из многих отрывков многих авторов, из которых многие даже сами не претендуют па божественность. И мы обязаны, вопреки нашему разуму, верить ей только потому, что нам это говорят паши родители? Библия учит осуждению рационалистов на вечные муки. Можешь ли ты себе представить, чтобы человек, который всю свою жизнь (Берне, Спиноза, Кант) стремился к соединению с божеством, или чтобы такой, как Гуцков, для которого высшая цель в жизни найти ту точку, где положительное христианство могло бы братски слиться с современным образованием,— чтобы он, после своей смерти, был навеки, навеки удален от бога и дол­жен был без конца переносить телесно и духовно гнев божий в cai­мык жестоких муках? Мы не должны мучить даже муху, похи­

щающую у нас сахар, а бот лгожёт карать такого человека, заблуж­дения которого не менее бессознательны, в десять тысяч раз более жестоко и на веки вечные?. Далее, грешит ли рационалист, если он искренен, своим сомнением? Ни в коем случае. Ведь он дол;^еп был бы всю свою жизнь испытывать самые ужасные угрызения совести; христианство должно было бы, раз он стремите)^ к ист^ине, навязать ему себя с непреодолимой силой истины. Но ра^зэе ?то так? Далее, как двусмысленна позиция ортодоксии по отношению к современному образованию. Говорят, что христианство привело с собой повсюду образование; теперь же вдруг ортодоксия требует, чтобы образование остановилось в разгаре своего прогрессивного движения. Какую цепу имеет, например, вся философия, е.слц мы станем верить библии, с ее учением о непознаваемости бога разу­мом? А между тем, ортодоксия считает вполне целесообразным иметь немножко — только не слишком много — философии. Если геология приходит к другим результатам, чем моисеева история сотворения мира, то ее ругают (см. жалкую статью «EvangeUsche Kirchen-Zeitung» «Границы изучения природы») если же она приходит якобы к тем же результатам, что и библия, то на нее ссылаются. Если, например, какой-нибудь геолог скажет, что зем­ля, окаменелости свидетельствуют о великом потопе, то на это ссылаются; если же какой-нибудь другой геолог найдет следы.раз­личного возраста этих окаменелостей и станет доказывать, что по­топ происходил в разное время и в разных местах, то геологию осуждают. Разве это честно? Далее: вот «Жизнь Иисуса» Штрау­са, неопровержимое сочинение, почему не напишут убедительного опровержения его? Почему позорят этого поистине почтенного мужа? Много ли найдется таких, которые выступили против него по-христиански, как Неандер, а ведь он не ортодокс? Да, немало сомнений, тяжелых сомнений, с которыми я не могу справиться. Далее, учение об искуплении; почему не извлекают из него той морали, что если кто-нибудь хочет добровольно отвечать за дру­гого, то следует наказывать его? Вы все сочли бы это несправед­ливостью; но неужели то, что несправедливо в глазах людей, дол­жно стать высочайшей справедливостью перед богом? Далее. Хри­стианство говорит: я делаю вас свободными от греха. Но не стре­мится ли к тому же и остальной рационалистический мир? И вот вмешивается христианство и запреш;ает им, рационалистам, это стремление потому-де, что путь рационалистов еш;е дальше уводит от цели. Если бы христианство показало нам хоть одного челове­ка, которого оно сделало в этой жизни настолько свободным, что он никогда уже не грешил, тогда оно имело бы некоторое право так говорить,— в противном же случае оно не имеет этого права. Далее: Петр говорит о более разумном, более чистом млеке еван­гелия Я этого не понимаю. Мне говорят: это — просветленный разум. Но пусть мне покажут такой просветленный разум, кото­рому это ясно. До сих пор мне еще не встретился ни один, даже для ангелов это «великая тайна».—Я надеюсь, что ты достаточно

Загрузка...

хорошего мпепия обо мпе, чтобы ие приписать всего этого кощуп­ствениой жажде сомнений н хвастовству; я знаю, что наживу себе этим величайшие неприятности, но от того, что диктуется мне си­лой убеждения, я, при всех своих стараниях, не могу избавиться. Ёсли я своими дерзкими речами задел, может быть, твои убежде­ния, то прошу у тебя чистосердечно прощения; я говорил только то, что я думаю, и то, в чем я убежден.

Ф. Энгельс — Фридриху Греберу, 15 июля

1839 г.—Маркс Н., Энгельс Ф. Соч.,

т. 41,с. 403—406

Ведь библейские догматы надо тоже воспринимать разумом.— Свобода духа, говоришь ты, заключается в отсутствии самой воз­можности сомнения. Но ведь это — величайшее рабство духа; сво­боден лишь тот, кто победил в своем убеждении всякие сомнения. И я вовсе не требую, чтобы ты меня разбил; я вызываю на бой всю ортодоксальную теологию, пусть разобьет меня. Если за целых 1800 лет старая христианская наука не сумела выставить никаких возражений против рационализма и отразила лишь немногие из его атак, если она боится борьбы на чисто научной арене и пред­почитает обдавать грязью личность противников, то что можно сказать по этому поводу? Да и способно ли ортодоксально-христи­авское учение на чисто научную трактовку?

Ф. Энгельс — Фридриху Греберу, 12— 27 июля 1839 г.— Марпс П., Энгельс Ф. Соч., т. 41,с. 409—410

4. ДОГМАТИКА, ЭТИКА И ЭСХАТОЛОГИЯ

ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО ХРИСТИАНСТВА. ОТКРОВЕНИЕ ИОАННА БОГОСЛОВА

В Новом завете есть, однако, единственная книга, время со­ставления которой можно установить с точностью до нескольких месяцев: она была написана, вероятно, между июнем 67 г. и ян­варем или апрелем 68 года; эта книга, таким образом, относится к самым рацним временам христианства и отражает представления тогдашних христиан с самой наивной правдивостью и соответст­вующим идиоматическим языком; поэтому для установления, чем действительно было первоначальное христианство, она, по моему мнению, гораздо важнее всех остальных книг Нового завета, текст которых, в том виде как он дошел до нас, написан гораздо позд­нее. Эта книга — так называемое Откровение Иоанна; и так как эта книга, казалось бы самая туманная во всей библии, стала те­перь благодаря немецкой критике самой понятной и ясной, то я хочу рассказать о ней моим читателям.

Стоит только бегло познакомиться с этой книгой, чтобы убе­

диться, как был экзальтирован не только ее автор, но и та «ок­

ружающая среда», в которой он действовал. Наше «Откровение» —

явление не единственное в своем роде и в свое время. Начинаяс164 г. до нашего летосчисления, когда было написано первое по­добное, дошедшее до нас произведение, так называемая КнигаДа­ниила, и чуть не до 250 г. нашего летосчисления, приблизитель­ной даты «Песни» Коммодиана Ренан насчитывает не менее пятнадцати сохранившихся классических «апокалипсисов», не считая позднейших подражаний. (Я ссылаюсь на Ренана потому, что его книга даже и вне круга специалистов наиболее известна и легче всего доступна.) Это было время, когда даже в Риме и Гре­ции, а еще гораздо более в Малой Азии, Сирии и Египте абсо­лютно некритическая смесь грубейших суеверий самых различных народов безоговорочно принималась на веру и дополнялась благо­честивым обманом и прямым шарлатанством; время, когда перво­степенную роль играли чудеса, экстазы, видения, заклинания ду­хов, прорицания будущего, алхимия, каббала ^^ и прочая мистиче­ская колдовская чепуха. Такова была атмосфера, в которой воз­никло первоначальное христианство, возникло к тому же среди людей такого класса, который больше всякого другого был воспри­имчив к этим нелепым фантазиям о сверхъестественном. Недаром же в Египте христианские гностики ^^ во втором столетии хри­стианского летосчисления, как доказывают, между прочим, и лей­денские папирусы усердно занимались алхимией и вводили в свое учение алхимические представления. А халдейские и еврей­ские mathematici которые, согласно Тациту, дважды — при Клавдии и, вторично, при Вителлин — изгонялись из Рима за кол­довство занимались только такого рода геометрией, которая, как мы увидим, составляет основное содержание Откровения Иоанна.

К этому надо добавить еще следующее. Все апокалипсисы счи­тают себя вправе обманывать своих читателей. Они — как, напри­мер, Книга Даниила, Книга Еноха, апокалипсисы Ездры, Баруха, Иуды и др., Сивиллины книги — не только, как правило, написа­ны совсем другими людьми, жившими большей частью гораздо позднее их мнимых авторов, но вдобавок пророчествуют в своей основной части главным образом о таких событиях, которые давно уже произошли и прекрасно известны действительному автору. Так, автор Книги Даниила в 164 г., незадолго до смерти Антпоха Епифана, вкладывает в уста Даниила, якобы жившего во времена Навуходоносора предсказание о возвышении и гибели персид­ской и македонской мировой державы и о начале мирового господ­ства римлян, чтобы этим доказательством своей пророческой силы сделать читателя восприимчивым к заключительному пророче­ству о том, что народ Израиля преодолеет все страдания и в конце концов победит. Итак, если бы Откровение Иоанна действи­тельно было сочинением его предполагаемого автора, то оно явля­лось бы единственным исключением во всей апокалипсической ли­тературе.

• — математики. Ред,

Иоанн, за которого выдает себя автор^ был во всяком случае весьма уважаемым лицом среди малоазиатских христиан. Об этом свидетельствует тон обращений к семи общинам. Возможно, сле­довательно, что это — апостол Иоанн, историческое существова­ние которого, правда, не вполне достоверно, но все же весьма ве­роятно. И если автором был действительно этот апостол, то это лишь подкрепило бы нашу точку зрения. Это было бы наилуч­шим подтверждением того, что христианство этой книги — дейст­вительно подлинное первоначальное христианство. Однако сле­дует попутно отметить, что Откровение определенно не принадле­жит тому же автору, которым составлено евангелие или три по­слания, также приписываемые Иоанну.

Энгельс Ф. К истории первопачалыюго христианства.— Маркс И., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 475—476

Откровение состоит йз ряда видений. В первом видении появ­ляется Христос, облаченный в одежду первосвященника; он про­ходит посреди семи светильников, представляющих семь азиат­ских общин, и диктует «Иоанну» обращения к семи «ангелам» этих общин. Здесь уже в самом начале резко проявляется разли­чие между этим христианством и мировой религией императора Константина, формулированной Никейским собором Святая троица не только неизвестна, она здесь невозможна. Вместо по­зднейшего одного святого духа мы имеем здесь «семь духов бо­жиих», сконструированных раввинами на основании Книги Исайи, гл. XI, 2. Христос — сын божий, первый и последний, альфа и омега, но отнюдь не сам бог или равный богу; напротив, он — «начало творения божьего», следовательно, существующая испо­i^oH веков, но подчиненная эманация бога, как и упомянутые семь духов. В гл. XV, 3, мученики поют на небе «песнь Моисея, раба божия, и песнь агнца» для прославления бога. Таким образом, здесь Христос выступает не только как подчиненный богу, но да­же как поставленный в известном отношении на одну ступень с Моисеем. Христос распят в Иерусалиме (XI, 8), но воскрес (I, 5, 18); он—«агнец», принесенный в жертву за грехи мира, и его кровью искуплены перед богом верующие всех народов и языков. Здесь мы находим ту основополагающую идею, благодаря кото­рой первоначальное христианство смогло развиться в дальнейшем в мировую религию. Всем тогдашним религиям семитов и евро­пейцев был присущ общий взгляд, согласно которому богов, ос­корбленных поступками людей, можно умилостивить жертвой; первая революционная (заимствованная у филоновской школы) основополагающая идея христианства состояла для верующих в т^м, что одна великая добровольная жертва, принесенная посред­ником, искупила раз навсегда грехи всех времен и всех людей. Вследствие этого отпадала необходимость всяких дальнейших жертв, а вместе с этим рушилось и основание для множества рели­

ГИ08НЫХ обрядов; но освобождение от обрядности, которая затруд­няла, или делала запретным общение с иноверцами, было первым условием для мировой религии. И все же обычай жертвонритоше­ния так глубоко вкоренился в нравы народов, что католицизм, восстановивший так много языческого, счел нужным приспосо­биться к этому обстоятельству введением хотя бы символического приношения даров. Наоборот, относительно догмата о первородном грехе в разбираемой нами книге нет и намека,

: Но самое характерное в этих обращениях, как и во всей книге, то, что автору никогда и нигде не приходит в голову называть себя или своих единоверцев иначе, как — иудеями: Сектантам в Смирне и Филадельфии, на которых он обрушивается, он бросает такой укор:

«Они говорят о себе, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сата­нинское».

^ О пергамских сектантах сказано, что они придерживаются уче­ния Валаама ^^ который научил Валака вводить в соблазн cwwpe Израиля, чтобы они ели животных, приносимых в жертву идрддм,

предавались блуду. Итак, мы имеем здесь дело не с сознатель­ными христианами, а с людьми, выдающими себя за иудеев; прав­да, их иудейство является новой ступенью развития по отношению к прежнему иудейству, но именно поэтому оно — единственно истинное. Поэтому при явлении святых пэред престолом господ­ним сначала идут 144000 евреев по 12000 от каждого колена^', и только потом следует бесчисленная масса язычников, обращен­ных в это обновленное иудейство. Вот как мало сознавал наш ав­тор в 69 г. христианского летосчисления, что он — представитель совершенно новой фазы развития религии, фазы, которой пред­стояло стать одним из революционнейщих элементов в духовной истории человечества.

Итак, мы видим, что христианство того времени, еще не осо­знавшее само себя, как небо от земли отличалось от позднейшей, зафиксированной в догматах мировой религии Никейского собора; оно до неузнаваемости не похоже на последнее. В нем нет ни до­гматики, ни этики позднейшего христианства; но зато есть ощуще­ние того, что ведется борьба против всего мира и что эта борьба увенчается победой; есть радость борьбы и уверенность в победе, полностью утраченные современными христианами и существую­щие в наше время лишь на другом общественном полюсе — у со­циалистов.

Энгельс Ф. К истории первоначального

христианства.— Маркс К., Энгельс Ф.

Соч., т. 22, с. 476—478

В тех двух случаях, где указаны некоторые подробности, об­винение сводится к употреблению в пищу животных, приносимых в жертву идолам, и совершению блуда — два пункта, относитель­но которых евреи — как древние, так и христиане — вели вечный

4 о религии 49

спор с обращенными в иудейство язычниками. У этих язычников мясо жертвенных животных не только подавалось на празднич­ных трапезах, на которых отказываться от угощения было неучти­во, да и могло стать опасным, оно продавалось также на общест­венных рынках, где не всегда можно было разобрать, кошерное оно или нет. Под блудом же евреи понимали не только внебрачные половые связи, но и брак между родственниками, степень родства которых не допускала этого по иудейскому закону, а также брак между иудеями и язычниками; в таком именно смысле обыкно­венно истолковывается это слово в гл. XV, 20 и 29 Деяний апосто­лов. Но у нашего Иоанна есть свой взгляд и на те половые связи, которые разрешены правоверным иудеям. В гл. XIV, 4, он говорит о 144000 пребывающих на небе евреев:

«Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники».

И в самом деле, на небе нашего Иоанна пет ни одной женщи­ны. Он принадлежит, следовательно, к тому нередко встречаю­щемуся и в других произведениях первоначального христианства направлению, которое вообще считало половые связи греховными. И если мы примем еще во внимание, что Рим оп называет великой блудницей, с которой творили блуд цари земные, пьянея от вина ее блуда, а их купцы земные разбогатели от ее великого распут­ства, то мы никак не сможем понимать вышеуказанное слово в том узком смысле, который хотела бы ему придать теологическая апологетика, чтобы таким способом выискать подтверждение для толкования других мест из Нового завета. Напротив, эти места обращений ясно указывают на явление, общее всел! эпохам глубо­ких потрясений, а именно па то, что наряду со всеми другими пре­градами расшатываются д традиционные запреты половых связей. И в первые века христианства наряду с аскетизмом, умерщвляю­щим плоть, довольно часто проявляется тенденция включить в понятие христианской свободы и более или менее неограниченные связи между мужчиной и женщиной. Так же обстояло дело и в современном социалистическом движении. Какой невероятный ужас вызвала в тридцатых годах в тогдашней Германии, этой «благонравной детской» *, сен-симонистская «rehabilitation de la chair» **, которая в немецком переводе превратилась в «восстанов­ление плоти» [«Wiedereinselzung des Fleisches»]! И больше всего пришли в ужас именно те господствовавшие тогда благородные со­словия (классов у нас в те времена еще не было), которые как в Берлине, так и в своих поместьях и дня пе могли прожить, не за­нимаясь постоянно восстановлениел!CBoeii плоти! Что если бы эти достопочтенные люди знали еще и Фурье, который предусматривал для плоти и не такие вольности! По мере преодоления утопизма эти экстравагантности уступили место более рациональным и в

• Из стихотворения Гейне «К успокоению». РсО,

— «реабилитация плоти». Ред.

действительности гораздо более радикальным понятиям; и с тех пор как Германия из «благонравной детской» Гейне развилась в центр социалистического движения,— над лицемерным негодова­нием благочестивого высшего света стали только посмеиваться.

Таковы все догматы, содержащиеся в обращениях. В остальном это пламенный призыв к сотоварищам ревностно вести пропаган­ду, смело и гордо провозглашать себя приверженцами своей веры перед лицом противников, неустанно бороться против внешних и внутренних врагов,— п, поскольку речь идет об этом, эти обраще­ния с таким же успехом могли бы быть написаны каким-нибудь пророчески настроенным энтузиастом из Интернационала.

Энгельс Ф. К истории первоначального христианства.— Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 430—491

Но этот небесный рай вовсе не открывается для верующих прямо после смерти. Мы увидим, что царство божие, столица кото­рого — новый Иерусалим, завоевывается и раскрывается лишь по­сле ожесточенной борьбы с силами ада. Однако в представлении первых христиан эта борьба ожидалась в близком будущем. Наш Иоанн в самом начале характеризует свою книгу как откровение того, «чему надлежит быть вскоре»; вслед за этим, в стихе 3, он возвещает:

«Блажен читающий и слушающий слова пророчества сего, ибо время близкои>;

Христос повелевает написать общине в Филадельфии: «Се, гря­ду скоро». А в последней главе ангел говорит, что он указал Иоан­ну то, «чему надлежит быть вскоре», и повелевает ему:

«Не запечатывай слов пророчества книги сей, ибо время 6лизко^\

Христос же сам говорит дважды (стих 12 и 20): «Гряду ско­ро», Дальнейшее изложение нам покажет, как скоро ожидалось это пришествие. >

Апокалипсические видения, которые теперь раскрывает перед нами автор, сплошь заимствованы, и большей частью буквально, из более ранних образцов. Они заимствованы частью у классиче­ских пророков Ветхого завета^ особенно у Иезекииля, частью — из позднейших иудейских апокалипсисов, составленных по образцу Книги Даниила, в особенности из Книги Еноха, тогда уже напи­санной, по крайней мере частично. Критика детальнейшим обра­зом установила, откуда заимствовал наш Иоанн каждую картину, каждое грозное предзнаменование, каждое бедствие, ниспослан­ное неверующему человечеству,— словом, весь материал своей книги; так что Иоанн не только обнаруживает полнейшее духов­ное убожество, но и явно показывает, что он даже в воображении не переживал своих мнимых экстазов и видений так, как он их описывает.

Последовательность этих видений вкратце такова. Сначала Иоанн видит бога, сидящего на престоле с книгой за семью печа­тями. в руке, а перед ним — закланцого, но ожившего агнца (Хри­ста), который признается достойным снять печати. При их сня­тии происходят всевозможные грозные чудесные знамения. При снятии пятой печати Иоанн видит под алтарем бога души христо­вых мучеников, убиенных за слово божие, и они возглашали громко:

<(Доколе, владыка, не судишь и не мстишь живущим на вемле за кровь пашу?»

После этого им дают белые одежды и уговаривают их подо­ждать еще немного, так как нужно, чтобы было убито еще больше мучеников.— Итак, здесь и речи еще нет о «религии любви», о призыве: «Любите врагов своих, благословляйте ненавидящих вас» и т. д.; здесь проповедуется месть, неприкрытая месть, здоро­вая, честная месть гонителям христиан. И так во всей книге. Чем ближе надвигается кризис, чем чаще обрушиваются с пеба бед­ствия и кары, тем с большей радостью сообщает наш Иоанн, что огромная масса людей все еще не желает покаяться в своих гре­хах, что еще новые бичи божьи должны обрушиться на них, что Христос должен пасти их жезлом железным и топтать точило вина ярости и гнева бога вседержителя, но что нечестивцы все же бу­7^yт упорствовать в сердцах своих. Это — естественное, свободное от всякого ханжества ощущение того, что происходит борьба и что а 1а guerre comme к la guerre *.— При снятии седьмой печати по­являются семь ангелов с трубами; каждый раз, как один из них вострубит, свершаются новые страшные знамения. После того как вострубил седьмой, на сцену выходят новые семь ангелов с семью чашами гнева господня, которые изливаются на землю; опять но­вые бедствия и кары, в основном это большей частью утомитель­ное повторение того, что уже много раз говорилось. Затем появ­ляется жена-Вавилон, великая блудница в багряной одежде, сидящая на водах, упоенная кровью святых и мучеников иисусо­вых; это — великий город на семи холмах, царствующий над все­ми царями земли. Она сидит па звере с семью головами и десятью рогами. Семь голов означают семь холмов, а также и семь «ца­рей». Из этих царей пять пали, оди» есть, а седьмой еще придет, а после него еще придет один из первых пяти, смертельно раненный, но исцеленный. Последний будет царствовать на земле 42 месяца, или 3V2 года (половина священных семи лет), будет преследовать верующих, предавая их смерти, и воцарится безбожие. Но затем последует великая решительная битва; святые и мученики будут отомщены разрушением великой блудницы-Вавилона и всех ее приверженцев, то есть огромной массы людей; дьявол будет низ­вергнут в преисподнюю и заключен там на тысячу лет, в течение которых воцарится Христос вместе с воскресшими из мертвых му­

* — на войне, как на войпе. Ред.

Попиками. Но по истечении ^тысячи лет дьявол слова освободится, и п1юизойдет новое великое сражение духов, в котором он будет окончательно побежден. Затем последует второе воскресение из мертвых, когда и остальные мертвые пробудятся и предстанут пе­ред судилищем бога (заметьте — бога, а не Христа!), и верующие вступят в ноЬые небеса, на новую землю и в новый Иерусалим для вечной жизни.

Поскольку все это построено исключительно на иудейско-до­христианском материале, здесь содержатся почти только чисто иудейские представления. С тех пор как для народа Израиля на^ ступили в этом мире тяжкие времена, начиная с обложения данью ассирийцами и вавилонянами, разрушения обоих царств, Израиля и Иудеи, и вплоть до порабощения Селевкидами, следовательно от Исайи до Даниила, всякий раз во время бедствия предсказывается появление спасителя. У Даниила, XII, 1—3, имеется даже пред­сказание о сошествии Михаила, ангела-хранителя евреев, кото­рый спасет их от великого бедствия; многие воскреснут из мерт­вых, произойдет своего рода страшный суд, и учителя, наставляв­шие народ на праведный путь, будут вечно сиять как звезды. Христианским в Откровении Иоанна является лишь резкое под­черкивание близкого наступления царства Христа и блаженства воскресших верующих, главным образом мучеников.

Объяснением смысла этого предсказания в той мере, в какой оно относится к событиям того времени, мы обязаны немецкой критике, особенно Эвальду, Л юкке и Фердинанду Бенари. Благо­даря Ронану это объяснение стало доступно также и небогослов­ским кругам. Что великая блудница-Вавилон означает Рим,—го­род на семи холмах,— это мы уже видели. О звере, па котором от сидит, в гл. XVII, 9—11, сказано следующее:

«семь голов» (;)веря) «суть семь гор, на которых сидит жена, и сел§ь царей; из них пять пали, один есть, а другой еще не пришел, и, когда при­дет, не долго ему быть. И зверь, который был и которого пет, есть вось­мой и и.ч числа семи н пойдет в погибель».

Здесь зверь означает римское мировое владычество, представ­ляемое последовательно семью императорами, из которых один был смертельно ранен и больше не царствует, но исцелился и возвратится, чтобы в качестве восьмого установить царство бо­гохульства и святотатства. Ему будет дано

«вести войну со святыми и победить нх, и поклонятся ему все живущие па земле, которых имена не написаны в книге жизни у агнца; всем, малым и веди1а1м, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начерта­ние зверя па правую руну их, или на чело их, и никому нельзя будет ни покупать, пи продавать, кроме того, кто имеет это начертание, пли имя зве1)я, или число имени его. Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое. Число его 666» (XHI, 7—18).

Мы лишь констатируем, что здесь, таким образом, упоминает­ся бойкот как одно из средств, применявшихся против христиан со стороны pHMCicoii мировой державы,— следовательно, ясно, что

это является изобретением дьявола,— и переходим к вопросу, кто же этот римский император, который уже однажды царствовал, был смертельно ранен и исчез, но вернется как восьмой по по­рядку и будет играть роль антихриста.

Считая Августа первым по порядку, вторым был Тиберий, третьим — Калигула, четвертым — Клавдий, пятым — Нерон, ше­стым — Гальба. «Пять пали, один есть». То есть Нерон уже пал, а Гальба существует. Гальба царствовал с 9 июня 68 г. до 15 ян­варя 69 года. Но вслед за его восшествием на престол восстали легионы на Рейне под предводительством Вителлия, между тем как в других провинциях военные бунты подготовлялись другими полководцами. В самом Риме подняли мятеж преторианцы, убили Гальбу и провозгласили императором Отона.

Отсюда следует, что наше Откровение было написано в царст­вование Гальбы. Вероятно, в конце его правления или же, самое позднее, во время трехмесячного (до 15 апреля 69 г.) царство­вания Отона — «седьмого». Но кто же восьмой, который был и ко­торого нет? Это раскрывает нам число 666.

У семитов — халдеев и иудеев — было в то время в ходу маги­ческое искусство, которое основывалось на двояком значении букв. Приблизительно за 300 лет до нашей эры древнееврейские буквы стали употребляться также в качестве чисел: а = 1; b = 2; g = 3; d = 4 и так далее. Прорицатели, предсказывавшие с помощью каб­балы, подсчитывали сумму цифровых значений букв какого-либо имени и таким путем пытались пророчествовать; например, сос­тавляя слова или словосочетания с тем же цифровым значением, они делали для носителя этого имени выводы, касающиеся его бу­дущего. Тем же языком чисел выражались также тайные слова и тому подобное. Это искусство называли греческим словом gemat­riah, геометрия. Халдеи, занимавшиеся этим по профессии и на­званные Тацитом mathematici, были при Клавдии, а позже при Вителлин изгнаны из Рима, вероятно, за «грубые бесчинства».

Именно посредством такой математики возникло также и на­

ше число 666. За ним скрывается имя одного из первых пяти

римских императоров. Но Ириней в конце второго столетия знал

кроме числа 666 еще вариант —616, появившийся во всяком слу­

чае Q то время, когда многим была еще известна загадка этого чи­

сла Если искомое решение подойдет одинаково к обоим этим

числам, то оно тем самым будет проверено.

Это решение было дано Фердинандом Бепари в Берлине. Имя

это — Нерон. Число основано на по р тгй , Нерон кесарь, то

есть на подтверждаемом талмудом и пальмирскими надписями древнееврейском начертании греческих слов Neron Kaisar, импе­ратор Нерон,— слов, которые в виде надписи значились на неро­новоких монетах, чеканившихся в восточной половине империи. Именно: н(нун) = 50; р(реш) = 200; в(вав) как о = 6; н(нун) = 50; к(коф) = 100; с(самех) = 60; и р(реш) = 200;

в. итоге = 666. Если же мы примем за основу латинское начер­тание Nero Caesar, то отпадает второе нун — 50, и мы получаем 666—50 = 616, то есть вариант Иринея.

Действительно, во времена Гальбы всю Римскую империю ох­ватила внезапная смута. Сам Гальба во главе испанских и галль­ских легионов двинулся на Рим, чтобы свергнуть Нерона; послед­ний бежал и приказал одному вольноотпущеннику, чтобы он его убил. Но против Гальбы были в заговоре не только преторианцы в Риме, но и военачальники в провинциях; повсюду объявлялись новые претенденты на престол, готовившиеся идти со своими ле­гионами на столицу. Империя, казалось, была отдана во власть междоусобной войны, ее распад казался близким. Ко всему этому распространился слух, особенно на Востоке, что Нероп не убит, а только ранен, что он бежал к парфянам и вернется из-за Евфрата с войсками, чтобы начать новое, егце более кровавое и страшпое правление. Ахайя и Азия были особенно напуганы этими изве­стиями. И как раз около того времени, когда было^ по-видимому, написано Опфовение, появился лже-Нвр<ш, который с довольно многочисленными приверженцами обосновался вблизи Патмоса и Малой Азии, на острове Китносе в Эгейском море (на нынешней Термин), пока —еще при Отоне — он не был убит. Можно ли удивляться тому, что среди христиан, на которых Нерон предпри­нял первое серьезное гонение, распространилось мнение, что on вернется как антихрист и что его возвращение и неизбежно свя­занная с этим еще более настойчивая попытка кровавого истреб­ления новой секты явятся щюдзнамевованием и прологом второ­го пришествия Христа, великой победоносной битвы с силами ада, «скорого» установления тысячелетнего царства, уверенность в наступлении которого позволяла мученикам с радостью идти на смерть?

Христианская и находившал^я под влиянием христианства ли­тература первых двух столетий дает достаточно указаний на то, что тайна числа 666 была тогда известна многим. Ириней, прав­да, этой тайны уже не знал, но он, как и многие другие люди, жив­шие вплоть до конца третьего столетия, знал, что под апокалипси­ческим зверем подразумевается возвращающийся Нерон. Затем теряется и этот след, и рассматриваемое нами сочинение подвер­гается фантастическим толкованиям правоверных прорицателей будущего; в детстве я сам знал еще стариков, ожидавших вслед за старым Иоганном Альбрехтом Бенгелем наступления конца света и страшного суда в 1836 году. Это пророчество сбылось, и именно в тот год. Но только страшный суд свершился не над греховным миром, а над самими благочестивыми толкователями Откровения. Ибо именно в 1836 г. Ф. Бенари дал ключ к числу 666 и тем по­ложил страшный конец всяким пророческим манипуляциям с чис­лами, этой новой gematriah.

Отпосительпо царства небесного, которое ожидает верующих,

наш Иоанн моя\ет дать лишь самое поверхностное описание. Но­

вый Иерусалйм довольно велик, по крайней мере по понятиям того времени; он образует квадрат, каждая сторона которого рав­на 12 тысячам стадий == 2227кж,следовательно,площадью почтив 5 миллионов квадратных километров, больше половины Соединен­ных Штатов Америки; построен он из чистого золота и драгоцен­ных ка1^ней. Там обитает бог среди верных ему, он светит им вме­сто солнца, и там нет больше ни смерти, ни скорби, ни страданий; поток животворной воды протекает через город, и по берегам его растут древа жизни, приносящие двенадцать раз плоды, которые созревают каждый месяц; листья же «служат для исцеления, язычников» (по мнению Ренана, это — вид лечебного чая. «Анти­христ», стр. 542) Святые живут здесь вечно.

Так выглядело, насколько мы это знаем, христианство в Ма­лой Азии, в своей главной резиденции, около 68 года. Нет и следа святой троицы — напротив, старый единый и неделимый Иегова позднего иудейства, когда он из иудейского национального боже­ства превратился в единого высочайшего бога неба и земли, кото­рый претендует па господство над всеми народами, сулит милость обращенным и безжалостно сокрушает непокорных, верный антич­ному правилу: рагсеге subjectis ас debellare superbos *. В соответ­ствии с этим в день страшного суда в качестве судьи восседает сам этот бог, а не Христос, как изображается в позднейших еван­гелиях и посланиях. Согласно персидскому учению об эманации, усвоенному поздним иудейством, Христос-агнец изначала проис­ходит от бога, а равным образом происходят — хотя они и рангом ниже ~ и «семь духов божиих», обязанных своим существованием неправильному пониманию одного поэтического места у Исайи

(XI, 2). Все они —не бог и не равные богу, а подчинены ему. Агнец сам приносит себя в искупительную жертву за грехи мира и за это получает на небе определенное повышение в ранге, ибо это его добровольное самопожертвование расценивается на протя­жении всей книги как исключительный подвиг, а не как нечто, с необходимостью вытекающее из самой его внутренней сущности. Само собой разумеется, что нет недостатка и в целом небесном придворном штате архангелов, херувимов, ангелов и святых. Что­бы стать религией, монотеизм с давних времен должен был делать уступки политеизму, начиная уже с Зенд-Авесты^^. У евреев хро­нически происходило возвращение к языческим чувственным бо­гам до тех пор, пока создание — после изгнания — небесного придворного штата, по персидскому образцу, несколько больше приспособило религию к народной фантазии. И христианство са­мо, даже после того, как оно заменило вечно равного себе застыв­шего иудейского бога внутренне расчлененным, таинственным триединыА£ божеством, могло вытеснить ународных масс культ старых богов только посредством культа святых; так, по словам Фаллмерайера, культ Юпитера совершенно исчез на Пелопонне­

* — щадить покорившихся и укрощать надменных. Ред,

се, в Майне, э Аркадии лишь около IX века (^гИстория полу^ острова .Морей3), ч. I, стр. 227). Лишь современная буржуазная эпоха с. ее протестантизмом снова устраняет святых и принима-. ет, наконец, всерьез монотеизм с расчлененным богом.

Столь т е мало известно разбираемому нами сочинению уче­ние о. первородном грехе и об очищении верой. Вера этих воин­ствующих первых общин совсем не похожа на веру позднейшей торжествующей церкви; наряду с искупительной жертвой агнца ее важнейшим содержанием являются близкое второе пришествие Христа и грядущее в скором времени тысячелетнее царство, и вера эта утверждается лишь деятельной пропагандой, неустанной борь­бой с внешним и внутренним врагом, горделивым провозглашени­ем своей революционной точки зрения пред лицом языческих су­дей, готовностью умереть мученической смертью во имя грядущей победы.

Мы видели, что автор совсем еще не знает, что он —нечто иное, чем иудей. В соответствии с этим во всей книге нет нигде ни слова о крещении, да и многое другое убеждает нас в том, что кре­щение является институтом второго периода христианства. 144 ты­сячи верующих евреев подвергают<^я «запечатлению», а не креще­нию. О святых на небе и о верующих на земле говорится, что они смыли с себя грехи и омыли свои белые одежды и убелили их кровью агнца, о купельной воде нет и речи. Оба пророка, пред­шествующие появлению антихриста (гл. XI), тоже никого не под­вергают крещению, и, согласно гл. XIX, 10, свидетельство Иису­са — не крещение, а дух пророчества. Во всех этих случаях было бы естественно упомянуть о крещении, если бы оно тогда уже имело значение; поэтому мы можем почти с абсолютной уверен­ностью заключить, что наш автор не знал крещения, что оно по­явилось лишь тогда, когда христиане окончательно отделились от иудеев.

Столь же мало знает автор о втором, более позднем таинстве — причащении. Если в лютеранском тексте Христос обещает каждому твердому в вере тиатирцу прийти к нему и причаститься с ним, то это лишь вводит в заблуждение. В греческом тексте стоит deip­neso — я отужинаю (с ним), и английская библия совершенно вер­но передает это словами: I shall sup with him. О причащении да­же как о простой поминальной трапезе здесь абсолютно нет речи.

В том, что наша книга с ее столь своеобразно установленной датой — 68 или 69 г.— является самой древней из всей христиан­ской литературы, не может быть сомнения. Нет ни одной другой книги, которая была бы написана таким варварским языком, ки­шащим гебраизмами, невероятными конструкциями и грамматиче­скими ошибками. Так, в гл. I, 4, сказано дословно следующее:

«Благодать вам и мир от сущий и бывший и будущий».

То, что евангелия и Деяния апостолов представляют собой по­здние переработки утерянных теперь сочинений, зыбкую истори­

ческую основу которых в настоящее время уже невозможно распо­знать под легендарными наслоениями; что даже так называемые «подлинные» послания апостолов являются, согласно Бруно Бау­эру, либо более поздними сочинениями *, либо в лучшем случае обработками, посредством вставок и добавлений, старых произве­дений неизвестных авторов,— это в настоящее время отрицают лишь профессиональные теологи или другие пристрастные исто­рики. Тем важнее то обстоятельство, что здесь мы имеем книгу, время написания которой установлено с точностью до нескольких месяцев,—книгу, рисующую нам христианство в его неразвитой форме, в форме, в которой оно примерно так же относится к госу­дарственной религии четвертого века, с ее разработанной догмати­кой и мифологией, как еще неустойчивая мифология германцев времен Тацита относится к развившимся под влиянием христиан­ских и античных элементов мифам о богах, изложенным в «Эд­де)> Зародыш мировой религии здесь имеется, но этот зародын! еще в одинаковой степени заключает в себе тысячу возможностей развития, которые нашли свое осуществление в бесчисленных позд­нейших сектах. И этот древнейший памятник периода становле­ния христианства особенно важен для нас именно потому, что он дает нам в чистом виде то. что иудейство — под сильным александ­рийским влиянием — внесло в христианство. Все ноздвейшее яв­ляется западной, греко-римской примесью. Только при посредстве монотеистической иудейской религии просвещенный монотеизм позднейшей греческой вульгарной философии мог принять ту религиозную форму, в которой он тапько и был в состоянии увлечь массы. Но и найдя такое посредствующее звено, монотеизм мог стать мировой религией лишь в греко-римском мире, путем дальнейшего развития выработанного этим миром круга идей и слияния с ним.

Энгельс Ф. К истории первоначального христианства.— МарксК., Энгельс Ф. Сом., т. 22,с. 484—492

В самом деле, ^рьба с всесильным вначале миром и одновре­менно борьба новаторов между собой — одинаково присущи как первым христианам, так и социалистам. Оба великих движения созданы не вождями и пророками,— хотя у обоих имеется доста­точно пророков; оба они — массовые движения. А массовые дви­жения на первых порах по необходимости сумбурны; сумбурны в силу того, что всякое мышление масс вначале противоречиво, не­ясно, бессвязно; сумбурны онп, однако, и в силу той роли, какую

• Во французском авторизованном переводе, опубликованпом в журна­ле «Le Devenir social», начало этого предложения дано в следующей редак­ции: «что даже три-четыре послания апостолов, все еще признававшихся подлинными Тюбингенской школой, являются, как показал своим глубо­ким анализом Бруно Бауэр, не более как поздними сочинениями»; далее, как в немецком тексте. Ред.

на первых порах еще играют в них пророки. Эта сумбурность про­является в образовании многочисленных сект, борющихся друг с другом по меньшей мере с таким же ожесточением, как и с общим внешним врагом. Так было во времена первоначального христиан­ства, так было в ранний период социалистического движения, как это ни удручало тех благомыслящих обывателей, которые пропове­довали единство там, где никакого единства не могло быть.

Разве сплоченность рядов Интернационала достигалась посред­ством какой-либо единой догмы? Напротив. Там были коммунисты в духе французской традиции периода до 1848 г., да и те опять­таки различных оттенков; коммунисты школы Вейтлинга и комму­нисты другого рода, из возрожденного Союза коммунистов; прудо­нисты, преобладавшие во Франции и Бельгии; бланкисты; герман­ская рабочая партия; наконец, анархисты-бакунисты, взявшие на короткое время верх в Испании и Италии,— и это были только главные группиров1ш. Со времени основания Интернационала по­требовалась целая четверть столетия для того, чтобы окончатель­но и повсеместно произошло размежевание с анархистами и могло установиться единство хотя бы в отношении самых общих эконо­мических точек зрения. И это при наших средствах сообщения, при железных дорогах, телеграфе, гигантских промышленных го­родах, периодической печати и организованных народных собра­ниях.

Первые христиане были также расколоты на бесчисленные сек­ты, что как раз и служило средством вызывать споры и таким образом достигать впоследствии единства. Уже в этом, нашем, не­сомненно, самом древнем документе христианства мы находим этот раскол на секты, и наш автор ополчается против них с такой же непримиримостью и ожесточенностью, как против всего гре­ховного внешнего мира. Тут прежде всего николаиты —в Эфесе и Пергаме; далее, те, которые говорят, что они иудеи, а они не таковы, но сборище сатанинское — в Смирне и Филадельфии; приверженцы учения лжепророка, именуемого Валаамом,— в Пер­гаме; те, которые говорят, что они апостолы, но не являются ими,— в Эфесе; наконец, приверженцы лжепророчицы, названной Иеза­велью,— в Тиатире. Подробнее об этих сектах мы ничего не зна­ем, только о последователях Валаама и Иезавели говорится, что они ели то, что приносилось в жертву идолам, и предавались блу­ду. Все эти пять сект пытались изобразить как христиан — после­дователей Павла, а все эти обращения — как обращения, направ­ленные против Павла, лжеапостола, мнимого Валаама и «Ни­колая». Соответствующие весьма малоубедительные аргументы собраны у Ренана, «Св. Павел», Париж, 1869, стр. 303—305, 367—

370. Все они сводятся к попытке объяснить эти обращения, исхо­дя из Деяний апостолов и из так называемых посланий Павла, то есть сочинений, которые, во всяком случае в их теперешнем ви­де, написаны по меньшей мере на 60 лет позднее Откровеияя; в силу этого содержащиеся в них фактические данные не только

край^ае coMни't6льuы, но к тому же они полностью противоречат друг другу. Однако решающим является то соображение, что на­шему автору не могло прийти в голову давать одной и той же сек­те пять различных названий, притом два — для одного Эфеса {лжеапостолы и нйколаиты), для Пергама —тоже два (валаами^­ты и пиколаиты), и в каждом случае к тому же вполне отчетливо как двум различным сектам. Не следует, впрочем, отрицать веро­ятность того, что в состав этих сект входили и такие элементы, ко^ тбрых в настоящее время назвали бы как паулинистские.

Энгельс Ф. К истории первоиачальпого христиапства.— Маркс К., Энгельс Ф.

Соч., т. 22ус. 478—480

Христианство, точпо так же как и современный социализм, овладело массами в форме различных сект и в еще большей сте­пени в виде противоречащих друг другу индивидуальных взгля­дов; из которых одни были более ясными, другие более путаными, причем последние составляли подавляющее большинство; но все они были оппозиционными по отношению к господствующему строю, к «властям предержащим».

Возьмем, например, нашу Книгу откровения. Мы увидим, что это отнюдь не самая непонятная и таинственная, а, наоборот, са­мая простая и ясная книга из всего Нового завета. Мы должны пока просить читателя поверить тому, что собираемся ему ниже доказать, именно: что она была написана в 68 г. или в январе 69 г. пашей эры и что она поэтому не только единственная книга Ново­го аавета, дата которой действительно установлена, но и древпей­П1ая из этих книг. Как выглядело христианство в 68 г., мы можем видеть в ней, как в зеркале.

Прежде всего секты и секты без конца. В обращениях к семи церквам в Азии ^^ упоминаются по крайней мере три секты, о кото­рых мы помимо этого совершенно ничего не знаем: пиколаиты, ва­лаамиты и последователи некоей женщины, символически назван­ной здесь именем Иезавели. О всех трех сказано, что опи разре­шали своим последователям принимать в пищу то, что приноси­лось в жертву идолам, и что они предавались блуду. Любопытный факт: в каждом крупном революционном движении вопрос о «сво­бодной любви» выступает на передний план. Для одних это — ре­волюционный прогресс, освобождение от старых традиционных уз, переставших быть необходимыми; для других — охотно принимае­мое учение, удобно прикрывающее всякого рода свободные и лег­кие отношения между мужчиной и женщиной. Последние, своего рода филистеры, по-видимому, скоро возобладали здесь; «блуд» всегда связывается с употреблением в пищу «того, что приноси­лось в жертву идолам»; это было строго запрещено как иудеям, так и христианам, но и отказываться от этого могло быть иногда опасно йли по меньшей мере неприятно. Из этого совершенно оче­видно, что упомянутые здесь сторонники свободной любви были

дообщв ^ешонны со всеми поддерживать хорошие отиошевия и.ни­коим образом не были склонны идти на мучендчест»о.

Христианство, как и всякое крупное революционное движевие, было создано массами. Оно возникло э Палестине, каким обра­зом — нам совершенно неизвестно, в то вреи^я, когда нощые секты, новые религии, новые пророки появлялись сотнями. Фактически христианство сформировалось стихийно, как нечто среднее из вза­имного воздействия наиболее развитых из этих сект и вцоследст­вии было оформлено как учение в результате добавления додо­жений александрийского еврея Филона^®, а позднее и широкого проникновения идей стоиков Действительно, если мы можем считать отцом христианского учения Филона, то дядей его был Сенека. Некоторые места из Нового завета как будто списаны по­чти дословно с его сочинений; с другой стороны, в сатцр^х Дерсия вы можете найти места, которые кажутся списанными с не сущест­вовавшего еще в то время Нового завета. В н^шей Книге откро­вения элементов всех этих учений нельзя найти и следэ. .Здесь хри­стианство представлено в самой необработанной из дошедших др нас форм. Господствует только один догмат: верующие спасены жертвой Христа. Но как и почему — совершенно нельзя опреде­лить. Здесь нет ничего, кроме старой иудейской и языческой идеи о том, что бога или богов следует умилостивлять жертвами,— идеи, которая, будучи преобразованной в специфически христианскую (она в сущности и сделала христианство всеобщей религией), со­стояла в том, что смерть Христа есть великое жертвоприношение, которое, будучи однажды принесено, имеет, силу навеки.

О первородном грехе — ни намека. Ни слова о троице. Иисус — «агнец», но подчиненный богу. Так, в одном месте (XV, 3) он по­ставлен в один ряд с Моисеем. Вместо одного святого духа там «семь духов божиих» (III, 1 и IV, 5). Убитые святые (мученики) взывают к богу о мести:

«Доколе, владыка, не судишь и пе мстишь живущим на земле за кровь нашу?» (VI, 10) —

чувство, которое впоследствии было тщательно вытравлено из тео­ретического кодекса христианской морали, но которое на практике проявилось в мести, как только христиане взяли верх над язычпи­ками.

Естественно, что христианство выступает лишь как секта иуда­изма. Так, в обращениях к семи церквам говорится:

«Я знаю злословие тех, которые говорят о себе, что они иудеи» (не хри­стиане), «а они не таковы, ио сборище сатанинское» (II, 9);

и опять (III, 9):

«Из сатанинского сборища, из тех, которые говорят о себе, что они иудеи, но не суть таковы».

Итак, наш автор в 69 г. нашей эры не имел даже отдаленного понятия о том, что он — представитель новой фазы развития рели­

гии, фазы, которой предназначено стать одним из величайших эле­ментов революции. Точно так же при явлении святых перед пре­столом господним сначала идут 144000 евреев, по 12000 от каж­дого из двенадцати колен, и только после них допускаются языч­ники, присоединившиеся к этой новой фазе иудаизма.

Таким было христианство в 68 г., как оно изображено в древ­нейшей из книг Нового завета, единственной, достоверность кото­рой не может быть оспариваема. Кто был ее автором, мы не знаем. Он называет себя Иоанном. Он даже не претендует быть «апосто­лом» Иоанном, хотя на основаниях «нового Иерусалима» имеются «имена двенадцати апостолов агнца» (XXI, 14). Следовательно, когда он писал, их, по-видимому, уже не было в живых. Что он был еврей, видно по обильным гебраизмам в его греческом языке, который плохой грамматикой резко выделяется даже среди дру­гих книг Нового завета. Что так называемое Евангелие от Иоанна, послания Иоанна и эта книга принадлежат по крайней мере трем различным авторам, ясно доказывает их язык, если бы этого не до­казывали изложенные в них учения, которые совершенно расхо­дятся между собой.

Апокалипсические видения, составляющие почти все содержа­ние Откровения, в большинстве случаев дословно взяты у класси­ческих пророков Ветхого завета и их позднейших подражателей, начиная с Книги Даниила (около 160 г. до нашей эры пророчест­вовавшей о событиях, которые происходили веками раньше) и кон­чая «Книгой Еноха» — апокрифической стряпней, написанной по-гречески незадолго до начала нашей эры. Оригинальное творче­ство чрезвычайно бедно даже в группировке заимствованных ви­дений. Профессор Фердинанд Бенари — курсу его лекций, читан­ных в Берлинском университете в 1841 г., я обязан нижеследую­щими сведениями — показал, исследуя главы и стихи, откуда нань автор заимствовал каждое из своих мнимых видений. Бесполезно ноэтохму следовать за нашим «Иоанном» во всех его фантазиях...

Итак, таинственная книга становится теперь абсолютно ясной.

«Иоанн» предсказывает возвращение Нерона приблизительно к

70-му году и господство террора в его царствование, которое дол­

жно продолжаться сорок два месяца, то есть 1260 дней. По про­

шествии этого срока бог восстанет, победит антихриста — Нерона,

разрушит великий город огнем и закует дьявола на тысячу лет.

Наступит тысячелетнее царство и т. д. Все это теперь утратило

всякий интерес для всех, кроме разве только невежественных лю­

дей, которые еще, может быть, пытаются вычислять день послед­

него суда. Но в качестве достоверной картины почти самого перво­

начального христианства, картины, нарисованной одним из самих

христиан, эта книга имеет большую ценность, чем все остальные

книги Нового завета, вместе взятые.

Энгельс Ф. Книга откровения.— Маркс К.,Энгельс Ф, Соч., т. 21,с. 8—10, 12—13

5. ПРЕВРАЩЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА В МИРОВУЮ РЕЛИГИЮ

Во всех религиях, существовавших до того времени, главным была обрядность. Только участием в жертвоприношениях и про­цессиях, а на Востоке еще соблюдением обстоятельнейших пред­писаний относительно приема пищи и омовений, можно было до­казать свою принадлежность к определенной религии. В то время как Рим и Греция в этом отношении проявляли терпимость, на Востоке свирепствовала система религиозных запретов, которая не мало способствовала наступившему в конце концов упадку. Люди двух разных религий — египтяне, персы, евреи, халдеи — не могут вместе пи пить, ни есть, не могут выполнить совместно пи одного самого обыденного дела, едва могут разговаривать друг с другом. Это отделение человека от человека было одной из ос­новных причин гибели Древнего Востока. Христианство не знало никаких вносящих разделение обрядов, не знало даже жертвопри­ношений и профессий классической древности. Отрицая, таким об­разом, все национальные религии и ^щу ю им всем обрядность и обращаясь ко всем народам без различия, христианство само ста­новится первой возможной мировой религией. Иудейство со своим новым универсальным богом тоже сделало попытку стать мировой религией. Но дети Израиля оставались все время аристократией среди верующих и обрезанных; и даже христианство должно было сначала освободиться от представления (которое еще господст­вовало в так называемом Откровении Иоанна) о преимуществах христиан из евреев, прежде чем оно могло стать настоящей миро­вой религией. С другой стороны, ислам, сохранив свою специфи­чески восточную обрядность, сам ограничил область своего рас­пространения Востоком и Северной Африкой, завоеванной и вновь заселенной арабскими бедуинами. Здесь он мог стать господству­ющей религией, на Западе же нет.

Во-вторых, христианство затронуло струпу, которая должна была найти отклик в бесчисленных сердцах. На все жалобы по доводу тяжелых времен и по поводу всеобщей материальной и моральной нищеты христианское сознание греховности отвечало: да, это так, и иначе быть не может; в испорченности мира виноват ты, виноваты все вы, твоя и ваша собственная внутренняя испор­ченность! И где бы нашелся человек, который мог бы это отри­цать? Меа culpa! * Ни один человек не мог отказаться от призна­ния за собой части вины в общем несчастье, и признание это ста­ло теперь предпосылкой духовного спасения, которое одновремен­но было провозглашено христианством. И это духовное спасение было придумано таким образом, что его легко мог понять член любой старой религиозной общины. Всем этим старым религиям было свойственно представление об искупительной жертве, кото­рая могла умиротворить оскорбленное божество. Как же могло не

• — Моя вина! Ред,

пайти тут благоприятной почвы представление о посреднике, ко­торый добровольно приносит себя в жертву, чтобы раз навсегда искупить все грехи человечества? Таким образом, общераспростра­не&иому чувству, что люди сами виновны во всеобщей испорчен­ности, христианство дало ясное выражение в сознании греховности каждого отдельного человека; в то же время в жертвенной смерти своего основателя христианство создало легко понятную форму внутреннего спасения от испорченного мира, утешения в созна­нии, к чему все так страстно стремились. Так христианство опять доказало свою способность стать мировой религией — к тому же религией, соответствующей как раз данному миру.

Так и случилось, что среди тысяч пророков и проповедников в пустыне, которые в то время создавали бесчисленное количество своих религиозных новшеств, успех имели только основатели хри­стианства. Не только Палестина, но и весь Восток кишмя кишел такими основателями религий, среди которых господствовала, мож­но сказать, прямо по Дарвину борьба за идейное' существование. Христианство победило главным образом благодаря изложенным выше моментам. А как оно постепенно, в борьбе сект между собой и с языческим миром, путем естественного отбора, все более ут­верждалось в качестве мировой религии,— э1ому учит во всех под­робностях история церкви первых трех столетий.

Энгельс Ф. Брупо Бауэр и первоначаль­ное христианство.— МарксК., ЭнгельсФ.Соч., т. 19,с. 313—314


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная